КУДА НЕДОГЛЯДЕЛИ ПСИХОАНАЛИТИКИ?

Не смотря на труды предшественников в среде практических психологов имя Зигмунда Фрейда во многих учебниках психологии считается одним из первых, определивших детство как потенциальный источник невроза.
Фрейд впервые сформулировал гипотезу о том, что источником неврозов и проблем взрослых является опыт детства. Его ранняя «теория соблазнения» (1890-е) напрямую связывала истерию с пережитым в детстве сексуальным насилием. Позже он сменил фокус на фантазии и внутренние влечения (Эдипов комплекс, теория либидо), но идея о решающей роли раннего опыта осталась краеугольной.
Но несмотря на анализ опыта детства, психоаналитическая теория не рассматривала бытовые телесные и эмоциональные наказания как отдельный, самостоятельный травмирующий фактор. Травмирующим событием считалось скорее нечто экстраординарное.

В его модели власть отца (и страх кастрации) была абстрактной, символической, частью интропсихической драмы. Реальная розга, унижение, манипуляция дистанцией как ежедневная систематическая практика не были предметом его клинического анализа. Для него наказание было следствием нарушения запрета (например, Эдипова желания), а не первичным инструментом подавления воли и автономии, влияющее на саму основу психического развития.

Важный вклад в косвенное исследование наказаний внес Альфред Адлер. Он сместил акцент с теории психосексуального развития на чувство неполноценности и борьбу за власть/значимость. Он говорил о «порче» детей избалованностью или, наоборот, подавлением, об условиях, порождающих комплекс неполноценности. Хотя Адлер внимательно изучал стиль семейных отношений, он, как и Фрейд, не проводил системного анализа именно наказаний как технологии власти.
Его интересовали общая атмосфера (пренебрежение, гиперопека), а не конкретный механизм: как манипуляция потребностью в безопасности («не будешь слушаться — я тебя накажу!») формирует выученную беспомощность или агрессивную компенсацию. Наказания для него были скорее частным проявлением неверного стиля воспитания, а не социальным институтом, требующим отдельной деконструкции.

Почему при всем внимании к детству так много поколений психологов упускали главное?! На мой взгляд причина этого в культурной «нормативности» наказаний.
В их эпоху телесные и суровые психологические наказания были столь же обыденны, как прививки. Их не считали чем то травматичным в клиническом смысле — это была общепринятая педагогическая гигиена. Выделить это как патогенный фактор было так же сложно, как рыбе заметить воду.

Систематическое, открытое, социально одобряемое насилие было слишком «явным», чтобы считаться глубинным источником. Оно было на поверхности, а потому не привлекало внимания как «тайная» причина невроза. Внешние практики (как именно родители управляют детьми) рассматривались как фон или триггер для внутренних конфликтов, а не как самостоятельная система, конструирующая саму архитектуру психики через страх и подавление.

Психотерапевты долго искали отдельные экстраординарные шокирующие события (соблазнение, развод или смерть родителя, аварии и катастрофа) как спусковые механизмы причины пост травматического стресса.
Идея, что сама система отношений, построенная на манипуляции потребностями является хронической, развивающейся травмой, пришла гораздо позже, с работами Януша Корчака, Алис Миллер, теории привязанности Боулби, теорией травмы развития.

Фрейд, Адлер и их современники совершили поистине титанический труд: они признали опыт детства отдельным важным периодом развития личности. Но этот опыт был абсолютно индифферентен к ежедневному бытовому насилию - систему наказаний, манипуляций, унижений. Их упущение — свидетельство того, насколько глубоко система наказаний была вплетена в ткань культуры и воспринималась как неотъемлемая, «естественная» часть отношений.

Потребовалась ещё одна революция — гуманистическая и антиавторитарная, — чтобы на тему причин различных психологических проблем посмотреть более вдумчиво и увидеть в «воспитательных» практиках источник массовой психологической травмы. Работы Ллойда Демоза, Алис Миллер, Януша Корчака и других стали возможны именно потому, что Фрейд и Адлер открыли дверь в детство, даже если они сами не вошли в самую тёмную его комнату.

Принципиальным упущением классического психоанализа стало то, что в его модели психики практически не оставалось места для здорового, развивающегося центра воли — того, что позже будет названо агентностью. Фрейд и его последователи видели в ребёнке прежде всего носителя инстинктивных влечений и объекта внутриличностных конфликтов.
Их интересовало, как подавляются желания и формируются комплексы, но не то, как систематически разрушается сама способность желать и действовать автономно.
В их теории не было концептуального инструмента, чтобы описать катастрофу утраты веры в собственную эффективность.
Даже Адлер, говоря о борьбе за значимость, анализировал компенсаторные стратегии уже после травмы, но не делал следующий шаг — не идентифицировал повседневные наказания как первичный механизм уничтожения базового чувства «я-могу», на месте которого и возникает это самое компенсаторное стремление к власти. Таким образом, «слепое пятно» было двойным: психоанализ не видел ни ценности детской агентности как таковой, ни системы наказаний как машины по её целенаправленному демонтажу.
Потребовался гуманистический поворот, утвердивший самоактуализацию как цель развития, чтобы отсутствие агентности стало наконец видимым как центральная травма, а наказания — её главной причиной.

ПРОЗРЕНИЕ: АГЕНТНОСТЬ КАК ГЛАВНАЯ МИШЕНЬ

Идея о том, что сама система наказаний является не инструментом воспитания, а источником травматического стресса, начала кристаллизоваться лишь в середине XX века, преодолевая многовековую культурную слепоту. Если ранее травмой считались лишь экстраординарные события (катастрофы, войны), то теперь фокус сместился на повседневное, санкционированное насилие в семье и образовательных учреждениях.
Ключевую роль сыграли гуманисты вроде Януша Корчака и радикальные психоаналитики, прежде всего Алис Миллер, которая разоблачила «чёрную педагогику», доказав, что регулярные наказания формируют «ложное Я».

Однако центральным открытием стало понимание того, что конечной мишенью этой системы является детская агентность. Наказания работают не просто через боль или страх — они целенаправленно разрушают зарождающееся чувство «я — автор». Каждый акт принуждения, каждая манипуляция («будешь непослушным — я тебя разлюблю») передаёт ребёнку чёткое послание: «Твоя воля не имеет значения, твои действия не влияют на исход, твой внутренний голос должен замолчать». Таким образом, система не просто корректирует поведение — она методично ампутирует способность к самоопределению, выращивая не субъекта, а объект для внешнего управления. «Ложное Я» Миллер — это и есть личность с конфискованной агентностью, вынужденная подменять собственные желания поиском одобрения и избеганием боли.

Окончательно эти идеи подтвердились данными нейронауки, показавшими, что хронический страх подавляет развитие префронтальной коры — той самой зоны мозга, где «живут» планирование, волевой контроль и вера в свою эффективность. Таким образом, наказания были признаны не методом, а фактором, физически препятствующим развитию нейробиологической основы агентности.

Эти открытия неизбежно породили как последователей, так и жёстких оппонентов. Сопротивление часто коренится в культурной инерции: признать ошибочность привычных методов — значит пересмотреть не только педагогику, но и собственный опыт. Именно это напряжение и становится двигателем медленной трансформации — от культуры наказания к культуре ненасилия.

Сторонники наказаний, привыкшие использовать силу как инструмент подчинения, часто просто не обладают иной моделью отношений. Их собственный опыт выстроен на парадигме, где порядок возможен лишь через принуждение. В этом трагедия «замкнутого круга»: не имея опыта собственной восстановленной агентности, они не могут предложить ребёнку ничего, кроме знакомых им инструментов контроля. Система воспроизводит себя не только в поведении, но и в бедности воображения, неспособности представить, что истинный авторитет рождается из уважения к растущей воле другого, а не из её подавления.